Мария
Каманова

Зинаиду, конечно. Я мечтала стать экспертом-криминалистом. Но в вузах Нижнего Новгорода и соседних городов такой специализации не было. Ближайший город, где можно было учиться на криминалиста, — Саратов. В Саратовский юридический институт родители меня, единственную дочь, не отпустили бы, так что пришлось выбрать другую специальность.

Да. Моя мама из академической среды, химик-биолог, преподавала микробиологию. А у отца техническое образование.

Моя мама преподавала в этом университете, ее многие знали, поэтому, когда я пришла в приемную комиссию, почти все искренне удивились моему выбору.

В советские времена единственным в Нижнем Новгороде учреждением, которое готовило юристов, был Всесоюзный юридический заочный институт. Но в 1993 году, когда я окончила школу, этого учебного заведения уже не было. На его базе создали юридический факультет Нижегородского государственного университета.

Считалось, что на этом факультете очень слабая научная школа. Якобы ему всего три года, там нет ни одного профессора и ни одного доктора наук. Вот на химфаке или биофаке все в порядке, у них серьезная научная база и прекрасные специалисты, а на юрфаке учиться не у кого. Но альтернативы в нашем регионе не было, а стать юристом очень хотелось.

Не знаю. Но для меня очевидно, что надо добиваться того, к чему стремишься. Легко ничего не давалось, приходилось, как та самая лягушка, изо всех сил работать лапками, чтобы не утонуть в молоке и сбить его в масло.

В колхоз. Мы как рассуждали? Юрист везде работу найдет, а ветврачу намного сложнее. В итоге оказались на юге, в городе Сергаче Нижегородской области, в колхозе «Серп и молот». После реорганизации его переименовали в ООО «Серп и молот и компания». Так и записано в моей трудовой книжке.

Да, оформляла пользование земельными долями, но не только. Поскольку наше ООО было в свое время колхозом-миллионером, у него был большой жилищный фонд, служебные жилые помещения, которые люди хотели приватизировать.

Трудовые споры и вопросы аренды земли тоже относились к моим обязанностям, все жалобы в прокуратуру работников на руководителей колхоза. Кому-то что-то не выплатили, кому-то что-то недодали… Вот так судьба связала меня с имуществом и с землей.

Во-первых, в колхозе меня как специалиста никто всерьез не воспринимал. А во-вторых, тяжело было адаптироваться к специфике деревенской жизни, где все всех знают.

Например, готовишь по поручению начальства приказ о лишении одной доярки премии, а к тебе приходят все ее коллеги и говорят: «А ты сама-то пробовала таскать ведра с молоком, тазы с кормом для коров?» И я во многом их понимала, сочувствовала им, очень сопереживала.

Это были реально тяжелые времена. Зарплату выдавали раз в три месяца, продукты по талончикам. А людям как-то жить надо. Воровство процветало, нарушалась трудовая дисциплина. И руководство за это работников наказывало — есть порядок, есть правила, которые надо соблюдать.

Мы проработали в Сергаче два года, больше не выдержали, вернулись в Нижний Новгород. И оказалось, что мне тоже очень тяжело найти работу — мода на юридическое образование привела к перепроизводству юристов.

Я устроилась в агентство недвижимости, но проработала там недолго, потому что на многое надо было закрывать глаза. Например, на сделки, которые совершаются с не совсем адекватными людьми. Раньше не было требования нотариального удостоверения сделки с жильем, и «черные риелторы» преуспевали.

Я разослала резюме во все кадровые агентства Нижнего Новгорода. В одном из них мне сказали, что комитет по управлению городским имуществом проводит конкурс на замещение должности специалиста. Я прошла конкурс, три года работала, а в сентябре 2003 года меня пригласили помощником судьи.

Мы очень часто ходили в суды, в день могли участвовать в нескольких процессах. Поэтому для судей мы были не чужими, они видели наши знания и навыки.

Да, все было, можно сказать, по-домашнему, без склок и конфликтов. За место под солнцем бороться не приходилось. Никого не зажимали, не ущемляли. Мне повезло.

Я работала помощником до 2006 года, писала проекты судебных актов и в какой-то момент подумала: а не попробовать ли мне стать судьей? И я решила сдать экзамен.

Поговорила со Светланой Аркадьевной, она не возражала. Но для сдачи экзамена требовалось подписать характеристику у председателя суда. Председателем тогда был Борис Александрович Баландин. Я пришла к нему с этой просьбой, но он сказал, чтобы сначала свою подпись поставила судья. Думал, наверное, что у меня на это уйдет много времени. А Светлана Аркадьевна мне сразу все подписала, и я вернулась к председателю. Моя настырность его, видимо, удивила, но и заинтересовала. В итоге экзамен я сдала.

Чуть позже открылась вакансия на должность судьи, и я подала документы в квалификационную коллегию. Попытка оказалась неудачной, коллегия выбрала другого кандидата. Но в это же время судьей был назначен помощник Бориса Александровича, и председатель суда взял меня на его место. С председателем я проработала полгода, и когда открылась очередная судейская вакансия, он мне дал добро.

На первых порах часто. Потому что законодательство было другое, и заявление об отводе было способом затянуть процесс. Стороны использовали отвод не потому, что им не нравится судья, а чтобы получить перерыв и скорректировать свою позицию.

В первой инстанции судья говорит много, потому что стороны, например, не всегда понимают, на что надо обратить внимание при определении обстоятельств, которые подлежат доказыванию. Судья им помогает в этом, направляет.

Даже они. Зачастую адвокаты не знают специфики тех или иных споров. У судей есть специализация, а у адвокатов, как правило, нет. Конечно, бывают топовые адвокаты, но они чаще работают в Москве или с крупными компаниями, которые могут себе позволить адвоката с именем.

А у нас люди обычно идут в юридическую консультацию, и юрист берется за их дело со словами: «Почему нет, давайте попробуем». Притом что даже в элементарных вопросах он не ориентируется.

Это не благотворительность. Судья тоже в этом заинтересован, и не только потому, что стремится принять законное и обоснованное решение.

Если судья не поможет сторонам, не укажет на их ошибки, не обратит их внимание на важные моменты, то велика вероятность отмены судебного акта во второй или в третьей инстанции, признания его незаконным, необъективным и неправомерным.

Если речь идет о представлении чьих-то интересов, то, наверное, непрофессионализм, дилетантство. Отсутствие необходимых навыков для ведения процесса не идет на пользу ни суду, ни участникам процесса.

В случае, когда представитель приходит в процесс и говорит, что он все понимает, но такова позиция доверителя, вопросов не возникает, у каждого из нас своя работа. Но когда представитель отрицает очевидные вещи — это неконструктивно и не во благо клиента.

Статус судьи не позволяет мне сказать: «У вас же высшее юридическое образование» и вступить в дискуссию по теории права. Остается просто выслушать.

Я всегда беспокоюсь. Особенно сейчас. Подумайте, дело до меня рассмотрели судья первой инстанции и трое судей в апелляции. И если я не соглашаюсь с ними, то сомневаюсь до последнего, говорю себе: четверо профессионалов вынесли одно решение, а ты хочешь вынести другое, не придумываешь ли ты лишнего?

На стадии рассмотрения, пока не заслушаешь всех, пока всё не обсудишь, уверенности нет. Поэтому нельзя сказать, что я всегда уверена в себе и иду по профессиональной дороге с гордо поднятой головой. Но постановление мы всегда объявляем уже с уверенностью в нашей правоте.

Возвращаюсь. Бывает, начинаю изучать материалы по другому делу и вдруг вижу аналогичную ситуацию и то, что кто-то посмотрел на нее под другим углом. Невольно возникает мысль: правильно ли мы поступили? Не часто, но бывает такое.

А если наш судебный акт отменен Верховным Судом, тогда понимаешь, что недоработал. Либо ошибся, либо недостаточно четко и убедительно написал текст решения, не все отразил. Но это тоже надо принять. Для чего человеку посылаются испытания? Чтобы не возгордился, не возомнил себя всегда правым.

В период моего назначения таких ограничений не предусматривалось. Моя специализация в суде первой инстанции совпадала со специализацией состава, в котором открывалась вакансия. Должность была предложена мне, и я очень благодарна за оказанное доверие.

Мне опять повезло с коллективом. За десять лет работы здесь я ни разу не пожалела.

У меня закалка еще со времен первой инстанции. Там, как на войне: если ты что-то вовремя не сделал, тебе сразу прилетит за твое бездействие. Руководство следит — тотальный контроль и за сроками, и за поведением.

Если смотреть со стороны, то они быстро пролетели. А если посмотреть по судебным актам, которые давались с большим трудом, и по тем делам, в которых стороны в процессе вели себя недостойно, — целая вечность.

Бывают стороны, которые судятся очень часто и долго. И не ради восстановления справедливости, а просто для того, чтобы насолить друг другу. Кто-то кого-то сильно обидел, и этот конфликт длится годами. Причем такие люди очень удачно маскируют свои подлинные цели.

Страшно вспоминать, сколько подобных серийных конфликтов мы рассмотрели и сколько на это ушло сил, внутренних резервов, нервов. Жалко тратить свою жизнь на мнимые надуманные споры. Думаешь: «Вот вы развелись, разругались, у вас конфликт. Так проявите же долю здравого смысла и разойдитесь, наконец. Зачем еще пять лет после развода донимать судебную систему своими разнообразными исками? Отпустите друг друга».

Конечно! Любому человеку хотелось бы работать не на корзину, не для галочки или для палочки и не из-за капризов злопамятных людей. Хочется рассматривать споры, которые людям действительно жизненно важно разрешить.

У нас очень много споров с участием публичных органов: местного самоуправления, государственных органов, а у них заключение мирового соглашения не то чтобы практикуется. Поэтому иногда бывает, что они готовы пойти на уступки, но сами этого никогда не признают. И тут можно достичь баланса интересов, приняв судебный акт, который устроит обе стороны.

Но изначально, когда стороны идут в суд, они должны осознавать, что не всегда их спор будет разрешен так, как им хотелось бы, и что гораздо разумнее сэкономить и время, и силы, и деньги, просто в чем-то уступив другому.

Нет смысла. При возвращении дела на второй круг, по статистике, возрастает вероятность мирового соглашения. Потому что стороны уже ознакомились с решениями трех инстанций и поняли, что выиграть дело вчистую не получится. Кроме того, все действительно устали и готовы идти на компромисс.

Тот судья, который начинал слушать дело с момента подачи иска и понимает отношения сторон, почувствует это быстрее, чем тот, который начнет его рассматривать с чистого листа.

Законодательство все время меняется, но универсального способа раздела общего имущества, который был бы применим во всех случаях, нет и не может быть. Всегда приходится учитывать индивидуальные особенности ситуации.

Времени немного. Если удается его выкроить, то я, конечно, посвящу его кому-то другому, нежели себе. Я умом понимаю, что мои близкие не получают от меня того внимания, которого заслуживают.

Но я от своей работы удовольствие получаю. Если бы она была мне не в радость, я бы ей не занималась.

Совесть, на мой взгляд, это внутреннее согласие с общепринятыми принципами, с библейскими истинами, принятие их. Конфликт с честью, думаю, невозможен, потому что честь в моем понимании — категория не моральная, а скорее репутационная.

Это то, как ты себя зарекомендовал среди коллег, среди друзей, среди сторон, среди соседей. А совесть — это то, как ты внутренне ощущаешь себя и свои поступки.

Удачная.

Ощущение себя счастливым.

Получать удовольствие и чувствовать, что все не зря.

Можно.

В большинстве своем — да.

Наверное, да.

Забыть обиду и не озлобиться.

Наверное, было бы тяжело простить измену. Легче отпустить человека, чем доказывать что-то. Не моё — значит не моё.

Будьте добрее и слышьте друг друга.